Понятие «джентрификация» уходит из словаря российского девелопмента
Джентрификация — слово, ставшее модным в эпоху, когда строительный бум перестал быть сугубо московской реалией и распространился на прочие крупнейшие города страны — на большую пятёрку, а потом на семёрку российских миллионников, потом на дюжину…
Оказалось, что в их структуре множество территорий, которые требуют и пространственного, и функционального переосмысления. Ибо этот самый строительный бум об них очень чувствительно спотыкается.
Тогдашняя манера нашего бизнеса (очень школярская, инфантильная, но исторически и политически обусловленная) оглядываться на «передовой зарубежный опыт» дала предсказуемый эффект — в работу была взята английская практика «перезапуска» районов.
Английский язык в 1990-2010-х вообще был основным поставщиком бизнес-терминологии, ломая об колено всех потенциальных конкурентов. Взять хотя бы смачное, словно хрустящее упаковочным целлофаном слово «мерчендайзинг». Кто вспомнит, что до него на устах профессионалов розничной торговли было французское слово «эталаж»? Да, в 1900-1950-х теория и технология эффективной выкладки товаров и оформления витрин именно так и называлась. Даже в пышных сталинских альбомах треста «Главторг». Так и с обновлением городов: как только процесс стал масштабным, общероссийским и требующим медиа-осмысления, с меловых берегов Дувра принесло подходящее, казалось бы, слово.
История термина
Слово это, до того никогда не обитавшее в словарях, чистой воды лингвистическая самоделка, впервые прозвучало в 1964 году. Британский социолог Рут Гласс смастерила его для своей статьи «Лондон: аспекты изменения». Британская столица тогда переживала травму перерождения — большая индустрия ушла из Лондона (точнее, не вернулась в него из эвакуации, осевши в периферийных городах). Послевоенный Лондон постепенно терял свой рабочий облик, увековеченный ещё Диккенсом: кварталы, где раньше жили фабрично-заводские и докерские семьи, начали осваивать представители среднего класса.
Описывая этот прежде невиданный процесс, Рут Гласс внесла в статью своё словесное изобретение — «джентрификация». Сделала она его из слова «джентри».
Джентри — (gentry — изначально просторечная британизация старофранцузского genterise — «благородное происхождение») — это исторический социальный слой в Англии, представляющий собой нетитулованное мелкопоместное дворянство. Они занимали промежуточное положение между крупной аристократией, приближенной к трону (пэрами) и крестьянами-йоменами. Так что, «джентрификация» — это в буквальном смысле — «одворянивание». Процесс, когда территория меняет свой социальный статус и функционал.
Как это происходит — канонический (то есть, чисто английский) вариант процесса
Процесс этот редко случается в одночасье — он развивается по сценарию, который урбанисты уже успели разложить на этапы.
- Сначала в район, который ещё не на слуху, приезжают «первопроходцы». Этакие пассажиры «Мэйфлауэра», только не скопом в общем трюме, а поштучно. Но в зримом обилии. Чаще всего это представители арт-богемы. В том самом виде, в котором они изображены в одноименой опере — художники, музыканты, дизайнеры, а ещё студенты, которым важна недорогая аренда. Да, термина «креативный класс» во времена Рут Гласс ещё не изобрели — приходилось полагаться на предметно-образный ряд опер. Люди богемы, начинающие процесс, неприхотливы как птицы божьи: не ждут благоустройства, снимают старые квартиры, открывают крошечные мастерские, галереи, камерные кафе (да, в пространствах с бабушкиным ремонтом, но уже без всяких бабушек). Район начинает жить новой жизнью, пусть пока и в полуподвальном формате.
- Затем приходит очередь инвесторов. Застройщики и девелоперы замечают потенциал: старые здания реставрируют и эффектно декорируют, появляются новые объекты, открываются рестораны и магазины, формируются арт-пространства. Подоконники первых этажей опускаются до уровня тротуара и из-за их новых стёкол на улицу теперь глядят не желтоглазые беспородные котики, а манекены в концептуальных нарядах, дорогие антикварные куклы или авангардные статуи. Приток людей с более высоким доходом становится заметным, а вместе с ним растут и ожидания от городской среды.
- На следующем этапе район уже уверенно заявляет о себе как о престижном месте. Цены на жильё и аренду взлетают, и здесь становится «дорого-богато». Начинается самая острая часть истории: многие коренные жители и владельцы небольших бизнесов уже не могут позволить себе тут оставаться. Им приходится переезжать, а район — теряет часть своей прежней идентичности.
- Финальный аккорд — полное обновление. На месте старых построек вырастают дорогие жилые и офисные комплексы, появляется современная инфраструктура: парки, транспортные узлы, велодорожки. Район становится частью «нового центра», но уже с другим социальным составом.
За процессом джентрификации стоят сразу несколько причинных факторов, и не все они лежат на поверхности.
- Во-первых, дешёвая недвижимость и инвестиционная привлекательность. Старые промышленные и рабочие кварталы — лакомый кусок для застройщиков: вложения в реконструкцию обещают высокую норму прибыли.
- Во-вторых, рост цен в «обычных» центрах мегаполисов. Когда исконные центральные районы становятся слишком дорогими и переполненными, средний класс начинает искать альтернативы в срединном поясе и на окраинах. Эти окраины постепенно облагораживаются, сами становятся «нео-центром» и цикл повторяется.
- В-третьих, развитие креативных индустрий. Художники, дизайнеры и IT-специалисты первыми осваивают депрессивные территории — им важна низкая аренда и свобода для экспериментов. Так появляются кафе, магазины «продвинутой» моды. галереи, коворкинги, и район начинает притягивать новую аудиторию.
- Не стоит забывать и про роль государства. Реновация промышленных зон, строительство новых транспортных линий, благоустройство парков и набережных — всё это делает районы удобнее и, как следствие, дороже.
- Наконец, свою роль играют и демографические изменения. Сокращение числа детей в семьях и рост числа одиноких профессионалов увеличивают спрос на малогабаритное жильё рядом с местами работы и развлечений.
Королева обещаний не даёт
Когда слово «джентрификация» только-только появилось в медиа-обиходе и на устах обывателей, когда оно обозначало любую обновляющую реконструкцию любой (и промышленной, и жилой) территории, то в контекстуальном шлейфе слова явились и все ужасы процесса.
Каноническая и самая массовая фобия — обязательное выселение «джентрифицируемых» жителей на самые дальние окраины. Причём, выселение принудительное.
Реальность одновременно и проще, и сложнее. Там, где джентрификация родилась как явление, никакого принудительного выселения в обновляемых районах не существовало. Точнее, не существовало его как управляемого, административного процесса. Старожилов, не вписывающихся в новые концепции районов, никто формально не выдавливал. Им не запрещали оставаться на своих адресах, не принуждали продавать квартиры.
Потому что, во-первых, вопрос выкупа квартир в Англии вообще никогда не возникал в контексте этой практики.
А не возникал он по простой причине: большая часть жилья в многоквартирных домах и даже в таун-хаусах или дуплексах никогда не была в собственности. Их можно только арендовать. Кстати, точно также было в дореволюционной России: квартиры в роскошных доходных домах Петербурга, Москвы или Риги никогда не приобретались в вечное владение. Проживание оплачивалось помесячно или поквартально. Собственно говоря, поэтому такие дома доходными и звались.
В Британии так по сию пору (и в большей части романо-германского мира). Доля квартир в городских зданиях, которые можно купить «как у нас в России», там статистически ничтожна — малые проценты к общему объёму. Причем, это только «тяжелый люкс» в самых дорогих и буржуазных районах крупных городов. Которым никакая джентрификация не грозит — там и так со статусом всё надолго в полном порядке.
Во-вторых, ротация происходит не по принуждению некого градоначальства, а под давлением новых условий — безличных и объективных, как зима после осени. Не по карману (и не по пищевым привычкам) становится концепт-шоп эко-еды, заместивший обычный «Севен-элевен», новые соседи — семья развесёлых дизайнеров-блогеров-арт-дилеров непонятного состава (и даже не всегда понятного пола).
И вот условные Смиты или Томпсоны начинают подумывать: «А не съехать ли нам к чёрту из этого района? Здесь всё дороже и дороже, чудесатее и чудесатее».
И бюджет не совпадает со средой, и культурно-бытовая матрица дискомфортная. А поскольку арендуемую квартиру покинуть во всех смыслах проще, чем покупную, отъезд происходит достаточно быстро. По сравнению с межрайонным переселением в России практически мгновенно.
Причём, без всяких компенсаций и прочих актов социальной эмпатии, привычных российским гражданам. Ревитализация такое содействие предполагает. Джентрификация – нет. По умолчанию только «нет». Толстое, басовитое английское NO-O-O-U-U!»
Сова и глобус. Тонкости их трудного романа
Классические примеры джентрификации уже вписаны в свежие учебники для архитектурных вузов: Сохо и Ист-Энд в Лондоне, Марэ и Монмартр в Париже, Вильямсбург в Нью‑Йорке. В каждом из этих районов можно проследить тот самый путь — от рабочих кварталов до модных локаций. Отечественными вариантами, наиболее близкими к этим образцам, стали судьбы Остоженки, Пречистенки и Малой Бронной (той самой, что сейчас «Патрики» — с изощрённо дорогими кафе, уткогубыми блого-дивами и с флёром больших новых денег). А вот то, что за пределами столицы — не такое. Вплоть до того, что слово «джентрификация» на конкретику реалии уже не натягивается.
Неэластичность этого понятия и термина в российском девелоперском мире стала очевидна к середине 2010-х. Оказалось, что в английском профессиональном обиходе джентрификация отделена от редевелопмента прочно и нерушимо. Как девичий пансион от кадетского корпуса.
Редевелопмент — процесс в большей степени чисто физический. Так сказать, сюжет не про людей, а про кирпичи и бетон: старые здания уходят, на их месте растут новые кварталы, оставшиеся фасады обновляют, инфраструктуру подтягивают. Но сам по себе этот строительный вихрь не обязан менять людей, которые здесь живут. Изменение социально-демографического профиля населения не является обязательным следствием данного процесса. Джентрификация — совсем про иное: это тихая, но радикальная смена жителей, когда один социальный слой постепенно вытесняет другой. В Сохо именно так и случилось. И на Малой Бронной тоже. И на Остоженке. Сейчас советский ребёнок Коля Герасимов, бегущий по Остоженке в молочный магазин на углу, в «доме с рюмкой» — не более, чем сюжетный реликт фильма про прекрасное далёко.
Дело даже не в том, что номерного магазина «МосГорМолТорга» там давно нет. Дело в том, что Коле Герасимову там сейчас просто неоткуда было бы взяться. Он там невозможен, как пингвины в компании персидских павлинов. Герасимовы сейчас где-то между Подольском и Чертаново…
Джентрификация — это ротация населения до полной замены. Когда термин добрался до активного словаря новосибирских девелоперов и обжился в нём, стало вполне ясно, что джентрификация в том виде, в каком она понимается на родине реалии, в Новосибирске невозможна.
Слово в ходу было, да. Особенно оно нравилось сообществам урбанистов-любителей. Ибо очень уж слово красивое. Твидом, вереском и виски отдаёт. Льстит русской англомании* (*она неизвестно откуда взялась, но ей два полновесных столетия).
На английский первообраз российская джентрификация была похожа лишь в эпоху, которую сейчас принято называть лужковской — по имени одиозного мэра, в чьей муниципии градоразвитие было в хаотичных 90-х хоть в каком-то масштабном и управляемом виде.
Джентрификация Остоженки, Пречистенки и Патриарших прудов была, скажем так, полууправлемой. Ибо стала стихийно сложившейся совокупностью нескольких проектов.
Чистое искусство
Второй этап явления — так называемая «арт-джентрификация» проходил по большей части уже при другой московской власти и на английский оригинал не походил. Он представлял собой превращение промзон в арт-кластеры.
На этом этапе к движению и подключился Новосибирск. Для Москвы это был второй уровень освоения темы, для Новосибирска — первый. Это нормально для нашего города — он всегда движется вдогонку за столицей на полтора-два-три года позади. Но он хотя бы в первой группе догоняющих.
В Москве эпоху арт-кластеров олицетворяли «Красный Октябрь», «Арма», «Флакон» и прочие пространства, возникшие на месте предприятий и инфраструктурных объектов, которые городу 21-го века в своей изначальной функции уже были не нужны. Речь о знаменитых газгольдерах и Первой ГЭС на Софийской набережной. В Санкт-Петербурге тренд олицетворял бывший завод «Севкабель», в Уфе — «Арт-Квадрат» на месте обувной фабрики в старом квартале.
Новосибирск от себя достойно вписал в этот ряд лофт «Мельница», а чуть позже — так называемый типографский квартал на Красном проспекте 22.
Впрочем, ничего из перечисленного джентрификацией в британском её понимании уже не было. Ибо никакое «одворянивание» не подразумевалось — замещать и ротировать было некого: все описанные территории — промзоны и промплощадки, никогда не бывавшими жилыми.
В Новосибирске ближе всего к типологическому образу оказался перезапуск квартала на улице Декабристов, выполненный компанией «Брусника». Но и там классическая, ротационная джентрификация не повторялась: квартал изначально был малонаселённым в силу специфики застройки. И под рукой «Брусники» его население не столько заместилось, сколько выросло –— даже не в проценты, а в разы.
Коэффициент новосибирскости
Для Новосибирска такая математическая пропорция вообще стала типичной, там где речь пошла о перезапуске населённых территорий: на старте — разреженное, полудеревенское заселение, в финале и на срединных этапах процесса — многократное увеличение популяции, новая плотность застройки и совсем другая её типология. В Британии и США одна сугубо городская застройка просто заменялась другой, тоже сугубо городской — более архаичная и маргинальная замещалась модной и респектабельной.
В Новосибирске же схема замены принципиально другая: «полу-деревня — город сити-типа с высокоплотной застройкой». Такой феномен, например, очень наглядно олицетворяет жилой комплекс «Чернышевский» — он заместил собой существенную часть Нахаловки и заместит в будущем ещё больше.
Обновил собой территорию, про которую прежний Новосибирск стеснялся вслух вспоминать. Нахаловка — она как тот безумный родственник, которого в викторианских романах полагается наглухо прятать на чердаке или в чулане. Он как бы есть и его как бы нет. Такой кузен Шрёдингера.
Большинство территорий, прошедших и проходящих у нас «как бы джентрификацию» — это либо «недогород», остававшийся таким с ново-николаевских времён, либо промозоны, утратившие экономическое значение и изначальный функционал.
Из первого — пресловутая Нахаловка и район озера Верхового, из второго — бывший молочный завод, а ныне комплекс «МилкХаус», бывшая территория завода «НЭВЗ» вдоль Красного проспекта, уже радикально преображенная несколькими застройщиками, такой же коллективно «пересобранный» район между Красным проспектом, улицей Дмитрия Донского, улицами Дачной и Перевозчикова, комплекс «Мылзавод» на месте жиркомбината. Из недавно начавшихся — освоение бывшей промплощадки мясокомбината возле ТРЦ «Малинка», в предстартовой позиции — территория ЗЖБИ-4 вдоль улиц Трикотажной и Индустриальной. Из анонсированного — застройка территории аффинажного завода вдоль улицы Кирова, оловозавода и промзоны на улице Дуси Ковальчук напротив СГУПСа-НИИЖТа. К слову, промзоной эта территория и стала-то чисто случайно — по злой прихоти истории: весной 1941-го тут достраивали вузовский городок НИГАиК и уже возвели коробку главного корпуса. Ну, а дальше вы сами знаете…
Вышеперечисленное — именно из числа ожидаемого и анонсированного. А каково преображающее воздействие редевелопмента, можно видеть и на масштабно-концентрированных проектах типа «Мылзавода», и на более миниатюрном лабораторном лоскутке городской ткани. Хотя бы на примере улицы Промышленной. После того, как на ней было построено и обжито несколько зданий с эффектной архитектурой и новым уровнем быта, поменялся и общий тонус улицы. Промышленная а-натюрель — это зелёный и чистый район из опрятных пятиэтажек и поздних сталинок. С новеньким китайским автопромом на парковках, с аккуратными квартальными проездами и нарядными детскими площадками.
В общем, от джентрификации из книжек западных урбанистов в Новосибирске (и в России вообще) есть одна узнаваемая примета — тонизирующий эффект. Но этот тоник — не социальный напалм, а именно витамин. Потому из активного словаря джентрификация практически исчезла на глазах одного поколения.
Вместо него сейчас в ходу слово «ревитализация». Оно считается более научным, более корректным и смысловым. Кстати, замечено, что термины греко-латинского происхождения у нас вообще приживаются лучше и используются активнее, чем англицизмы.
Жёсткие лапки Чеширского кота
Но слово «ревитализация» не только благороднее лингвистически. Она, в отличие от джентрификации, не подразумевает социального дарвинизма. В джентрификации же дарвинизм прошит то-о-олстой красной нитью. Более того, в Англии он вообще укоренён в коллективном национальном «я». Англиканская вариация протестантизма настолько бескомпромиссная, что сам Мартин Лютер перепугается и побежит плакать к маме. Никакой «милости к падшим» там не подразумевается. Межклассовая эмпатия? Не-а, не слышали.
Бедность не порок, говорите? Ага, щ-щаз-з. Ещё какой порок! По Закону о запрете бедности, принятому по велению Генриха VIII, за бедность, которая ниже разрешенного имущественного порога нарушителя с шутками и прибаутками вешали у магистральной дороги, обмазав дёгтем для демонстрационной сохранности и большей комичности. Не накрыл семье пасхальный стол, ибо нечем и негде? Сдохни, тварь! Нет на тебе шляпы и обуви? Сдохни, тварь! Прорех на одежде больше трёх? Ну, ты уже понял, извини…
В общем, Генрих №8 не только как супруг-абюзер прославился. Он вообще презанятный был мужчина с многогранными талантами. Его развесёлый закон в 19-м веке применять стеснялись, но официально отменили только при королеве Виктории. Ну, кто-нибудь ещё хочет пошутить в стиле «А в Лондоне уже метро было»?
Диккенс, правда, пытался привить землякам межклассовую эмпатию, но получалось как-то неэффективно. Тем более, в жизни-то он и сам по этой части был отнюдь не мастак.
Словом, Великобритания — страна с жесточайшим уровнем социальной сегментации. Жёстче неё только Индия с её кастовой системой. Потому в бытность Индии под британской короной метрополия по этому поводу и не заморачивалась даже. Дескать, а чо такого-то? Нормально же живём.
В стране, где представители разных классовых слоёв даже в обиходном разговоре друг с другом спотыкаются о трудности перевода, в социальной ротации городского населения никогда не видели ничего плохого. И по сию пору не видят, невзирая на соево-лавандовые ветры из континентальной Европы.
- Наш район обновился и улучшился. И это отлично. Гля, как стильно стало! Не район, а песня Стинга! What? Он теперь для тебя дорог и эмоционально чужд? Ну, чувак, ты просто не вывозишь. Бывает. Не твоё это, съезжай. Ничего личного. Без обид, ладно?
В России такая сити-этика была невозможна даже при царях-батюшках. У нас социальная сегментация была иного типа – без жёсткого районного членения. Не «блочная», а «текстильная»: социальные страты были переплетены, как нити шелка, шерсти и хлопка в меланжевой ткани. Например, типичный многоквартиный дом дореволюционного Санкт-Петербурга или Москвы — это роскошные квартиры на весь этаж по линии фасада, более простые квартиры в корпусах, стоящих во дворе, совсем простенькие квартирки во флигелях, образующих «малые» дворы (да, те самые, легендарные колодцы) и, наконец, «углы в наём» — совсем утлое жильё, реально копеечное, состоящее из койки и стола. Причём, в инженерно-конструктивном смысле всё это — один и тот же, единый дом. И жильцы его образуют единый уличный человекопоток. Входят в жилище они по разным лестницам — по парадным и по чёрным, но живут и перемещаются по своим делам рядом. Трафик векторизованный, но вполне цельный.
Потому всякая реконструкция, подразумевающая жесткое и контрастное социально-пространственное разделение в наших городах, всегда воспринимается негативно и протестно. И прежде, и сейчас. Коллективное «я» города эту идею отвергает на подсознательном уровне.
Что, впрочем, не отменяет приятный феномен «повышение статуса территории». Например, район, примыкающий к бывшему аэропорту Северный, в первые годы после закрытия авиа-гавани был типичной депрессивной окраиной: минимальная транзитность, никаких общегородских аттрактивов, усталая застройка 1930-60-х.
Новый тонус и новый статус ему дало переосмысление территории в контексте ревитализации: перезапущен он силами четырёх застройщиков. Которые друг другу конкуренты, но в рамках совокупного процесса ревитализации — вполне коллеги и соратники. Сдача квартала «Авиатор» и примыкающего к нему сквера имени Эдуарда Артемьева — мажорный дембельский аккорд процесса. А ведь в планах девелоперов и ещё и огромное пространство позади вокзального здания. И сейчас это уже не выселки, не периферия, а новый локальный центр. Суб-центр, как иначе эта реалия именуется.
С укоренением и расширением практики КРТ слово «джентрификация окончательно превратилась в формальный экзотизм. В речевом обиходе профессионалов оно в 2026-м практически не встречается. Ибо не покрывает собой наши реалии. И звучит странно-претенциозно — как слово «коп» или «бобби» применительно к отечественному полицейскому. Да он скорее ментом согласится зваться, нежели копом!
КРТ, редевелопмент и ревитализация у нас обладают и смысловой, и практической полновесностью. Дело вовсе не в борьбе с англосаксонской лексикой. Просто у нашей урбанистики вполне самодостаточная сущность.
Напомним, в Новосибирске также предпринимались попытки провести редевелопмент территории завода «Сибсельмаш». О возможном переформатировании территории также говорили представители заводов «Синар», «Экран». В кулуарах проходила информация, что такая же судьба ждет площадку ПАО «Тяжстанкогидропресс», но в итоге она осталась в зоне промышленности.
Базовое фото Infopro54, автор: Юлия Данилова
